После обеда сон серебро а до обеда золото

Сны

После обеда сон серебро а до обеда золото

ПОВЕРЬЕ:
После страшного сна нужно сказать: «Страшен сон, да милостив Бог». После этих слов, нужно вылить на себя стакан воды. С водой всё уйдёт.

Русский исследователь Н.Я. Грот в книге «Сновидения как предмет научного анализа» (Киев, 1878. – с.30) пишет: «Про Магомета с удивлением сообщают, что он заснул, видя первые колебания падающего сосуда, во сне прошёл с подробным осмотром все семь отделений рая и, проснувшись по возвращении на землю, успел ещё помешать падению вазы. Жизнь во сне… имеет гораздо более скорое течение, чем наяву…»

Американский психолог Снайдер считал, что 20 век будет знаменит не тем, что расчепит атом, а тем. Что разгадает сон.

Быть может, сон единственное утешение несчастных.
Франциско Хосе Гойя «Капричое»

Разве вы тоже из тех,
Кто не спит, опьянён
Цветами, о мыши на чердаке?
Мацуо Брсе (Япония, 17 век)

Интересную теорию развил Зигмунд Фрейд. Он считал, что сон – это не только отдых, но и потеря интереса к окружающему. Время от времени мы возвращаемся в состояние в котором находились до появления на свет. Создаём себе по крайней мере совершенно аналогичные условия, сжавшись в постели калачиком: тепло, темно и ничего не раздражает.

…О сбывшихся снах говорят только потому, что о несбывшихся не говорят ничего.

…Человек (во сне) мог видеть не десятилетия жизни, а лишь какие-то её яркие моменты. Потому что всю жизнь в деталях мы вспомнить не можем, хоть и говорят, что она записывается в мозге полностью. Наша жизнь – это как кривая на экране осциллографа. Пики на ней – наиболее ключевые, эмоциональные события нашей жизни – и запоминаются нам лучше всего.
Советский профессор А.М. Вейн

Сеченов говорил, что сновидения – это небывалые комбинации бывалых ощущений.

Если хочешь крепко спать, возьми с собой в постель чистую совесть.
Б. Франклин

Сон – это продолжение дневной работы, только в других сферах разума, возможно отдыхающих днём. Не обязательно, чтобы работа продолжалась в прямой связи с дневной, но мне приходилось трудные задачи решать часто во сне. Для пользы дела сон оживляет то, что долгие годы, лежало в отвалах памяти. С ним (сном) у меня связана как бы вторая творческая жизнь, принимающая порой причудливые символические формы.
Во сне мы дети, даже идеальней,
Очищенней от скверны бытия.
Сон – жизнь души, она ещё реальней.
Василий Фёдоров «Сны поэта»

Жизнь давно сожжена и рассказана,
Только первая снится любовь.
А. Блок

В полночь погружается квартира.
Шторы плотно сдвинуты в окне.
Посредине дремлющего мира
Двое… в самой тишине…
Рдеют губы женщины в огне.
Муж подушку жарко прижимает.
Ни местком, ни боги не узнают,
С кем они встречаются
Во сне…
В. Белкин

Жизнь тем и интересна, что в ней сны могут стать явью.
Пауло Коэльо «Алхимик»

«Если ты видел меня во сне, значит, ты действительно видел меня»
Пророк Мухаммед

Сны – это язык, на котором говорит с нами Господь. Когда это один из языков мира, с того языка я ещё могу перевести. Но если Господь обращается к тебе на языке твоей души, лишь тебе одному будет понятно сказанное Им…
Пауло Коэльо «Алхимик»

Кто-то хорошо сказал: «Дневной быт надо обязательно перерубать сном». (Дневной сон защищает от инфаркта).

Да, это был лишь сон! Минутное виденье
Блеснуло мне, как светлый метеор…
Зачем же столько грёз, блаженства и мученья
Зажёг во мне неотразимый взор?
М.А. Лохвицкая 1890 г.

Источник

Читайте также:  Принесли во сне вещи

После обеда сон серебро а до обеда золото

Бессильные мира сего

Какое чудо, если есть

Тот, кто затеплил в нашу честь

Ночное множество созвездий!

А если все само собой

Устроилось, тогда, друг мой,

«Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но этого не делает».

Глава первая. Сентябрь

Вадим Данилович Христофоров по прозвищу Резалтинг-Форс

– Сегодня я во сне покойного отца видел, – сообщил Тимофей Евсеевич с крайней озабоченностью в голосе. – Значить? Что-нибудь плохое случится обязательно…

Вадим посмотрел на него без всякого интереса и, ничего не ответив, снова углубился в вычисление средних взвешенных. Ему оставалось обработать еще два последних ряда наблюдений, а Тимофей Евсеевич Сыщенко ни в каких его ответах и тем более комментариях не нуждался. Он в очередной раз починял примус. Бензиновый, бесшумный, наиновейший (чудо конверсии с реактивной тягой) и потому особенно охотно засоряющийся. Казенный.

Жара уже подступала. Ветерок, поднявшийся было с утра, совсем стих, день снова обещал стать томительно жарким, потным и изнуряющим. Небо было чистое, совсем без облаков, но Бермамыт и Кинжал у самого горизонта на востоке и на западе затянуты были сизой дымкой, словно там кто-то тайно палил невидимые костры.

Вадим закончил обработку ночных наблюдений, убрал записи в папку, посмотрел на Эльбрус, призрачный, почти прозрачный на белесоватом чистом небе и почему-то вдруг вспомнил, что давным-давно ничего не писал в дневник. Он сходил в командирскую палатку, выкопал дневник из-под ночного обмундирования и снова уселся за столик. Полистал. Зацепился за какую-то запись. Стал читать.

«14.08. …Хребет хорош, он похож чем-то на лунные хребты. Эльбрус страшен и странен над тучами. А наш Харбас порос коротенькой травкой и жиденькими синими цветочками. Летают шмели и жадно и грубо в эти цветочки вцепляются, словно хотят их тут же изнасиловать. Утром вдруг раздалось шипенье крыльев и отчаянный крик. Пронеслась тень, и под машину забилась перепуганная насмерть пичужка. Оказалось, это была неудачная атака сокола…

…Тенгиз говорил, что нельзя долго оставаться в контакте с Богом, сохраняя при этом здравый рассудок. Кажется, это из Умберто Эко. Или нет? Неважно. Главное – сильно сказано…

«18.08. …В палатке было темно.

– Эй, хозяин, – позвал я негромко. Никто не отозвался. Я присел на корточки и пошарил рукой. Я нащупал ногу в сапоге и дернул, по возможности деликатно. Нога мотнулась у меня под рукой и снова застыла.

– Хозяин! – позвал я, уже понимая, уже догадываясь, что дело – дрянь. Человек в палатке молчал. И вдруг я почувствовал, что у меня стало холодно внутри. Человек не дышал.

Я полез в карман ватника и чиркнул зажигалкой. Ветер колебал синенький огонек, но я разглядел человека целиком. Он лежал навзничь, вытянувшись, бессильно положив ладони рядом с телом, и смотрел в низкий потолок прикрытыми глазами. Лицо у него было разбито, и кровь засохла черными пятнами, и черные пятна засохли на больших широких ладонях…»

Вадим не стал читать дальше. Он только исправил «низкий потолок» на «провисший» и перебросил сразу несколько страниц текста.

«20.08. Ночью грянул ураган. Вдруг погас примус, палатку рвануло, и что-то на меня навалилось. Вырвало два кола. Унесло: стол – на 10 метров, крышки от кастрюли на 20 метров, миску – на 50 метров…

Вот пришло в голову: всякий альтернативный вариант истории содержит больше социальной энтропии, нежели реально осуществившийся. Или другими словами: история развивается таким образом, чтобы социальная энтропия не возрастала. Вторая теорема Клио. (А как же Смутные времена? Чингисханы, Тамерланы, Атиллы? Это – микропространства истории, микрофлюктуации. И вообще, кто знает: если бы Темучина придушил в детстве дифтерит, может быть, появился бы такой его заменитель, который вообще сжег бы полмира…)»

Читайте также:  Сонник телята во сне

«21.08. Опять один. Сражаюсь с коровами как лев. У всякой убегающей коровы хвост вытянут, а кончик хвоста расслаблен и болтается свободно. Кажется, что корова насмешливо делает тебе ручкой. Должен отметить, что самое страшное на свете животное – корова. (Хантер не прав: он считает, что леопард; какая ерунда!) Я был разгромлен. Противовес срывали дважды, рация не работает. Два раза мне удалось опятить бугая, но в третий раз он зашел с запада, оказавшись внезапно у меня за спиной, и стал в трех шагах. Он рыл копытом землю, уставлял рога и с сипением разевал пасть – видимо, грязно ругался…»

Последняя запись была недельной давности:

«29.08. Сижу один. К ящику прислонена дубина, рядом пирамида булыжников. На психрометре лежит рогатка с запасом зарядов. Жду врага, но враг от жары настолько ошалел, что даже и не нарывается – только чешется остервенело об триангуляционный знак третьего класса…»

Он взял ручку, снова поглядел на Эльбрус, вдохновляясь, и стал писать: «Вот и еще неделя прошла, – писал он.– Неплохая была неделька – жаркая и без дождей с градом. Хотя по утрам иней уже выпадает, и мерзнет нос, высунутый из спальника. Время идет, а записывать совсем не хочется. Сидим на Харбасе, теперь – с Тимофеем. Каждый день одно и то же. Встали, поели горохового супа и – читать-перечитывать старые журналы. И, конечно же, споры обо всем, переходящие на личности. Потом вечер, разжигаем примус, запаливаем свечу и – шахматы, какао и снова споры обо всем, переходящие на личности. Тимофей – странный человек. Командор как-то сказал про него (с задумчивостью в голосе): «Интересно, сколько „с“ в слове „Сыщенко“?»…»

Странный человек Тимофей подал голос:

– Пожалуйте вам. Принимайте гостей. Давно не виделись.

Источник

После обеда сон серебро а до обеда золото

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий

Собрание сочинений в одиннадцати томах

Том 12. Дополнительный

БЕССИЛЬНЫЕ МИРА СЕГО

Какое чудо, если есть

Тот, кто затеплил в нашу честь

Ночное множество созвездий!

А если все само собой

Устроилось, тогда, друг мой,

Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но этого не делает.

Глава первая СЕНТЯБРЬ ВАДИМ ДАНИЛОВИЧ ХРИСТОФОРОВ ПО ПРОЗВИЩУ РЕЗАЛТИНГ-ФОРС

— Сегодня я во сне покойного отца видел, — сообщил Тимофей Евсеевич с крайней озабоченностью в голосе. — Значить? Что-нибудь плохое случится обязательно.

Вадим посмотрел на него без всякого интереса и, ничего не ответив, снова углубился в вычисление средних взвешенных. Ему оставалось обработать еще два последних ряда наблюдений, а Тимофей Евсеевич Сыщенко ни в каких его ответах и тем более комментариях не нуждался. Он в очередной раз починял примус. Бензиновый, бесшумный, наиновейший (чудо конверсии с реактивной тягой) и потому особенно охотно засоряющийся. Казенный.

Жара уже подступала. Ветерок, поднявшийся было с утра, совсем стих, день снова обещал стать томительно жарким, потным и изнуряющим. Небо было чистое, совсем без облаков, но Бермамыт и Кинжал у самого горизонта на востоке и на западе затянуты были сизой дымкой, словно там кто-то тайно палил невидимые костры.

Вадим закончил обработку ночных наблюдений, убрал записи в папку, посмотрел на Эльбрус, призрачный, почти прозрачный на белесоватом чистом небе, и почему-то вдруг вспомнил, что давным-давно ничего не писал в дневник. Он сходил в командирскую палатку, выкопал дневник из-под ночного обмундирования и снова уселся за столик. Полистал. Зацепился за какую-то запись. Стал читать.

Читайте также:  Купаться в большой реке во сне

. Тенгиз говорил, что нельзя долго оставаться в контакте с Богом, сохраняя при этом здравый рассудок. Кажется, это из Умберто Эко. Или нет? Неважно. Главное — сильно сказано.

За то, что пока живые, исправно идут полевые,

За то, что туманы злые, за то, что в горах обвал.

Здесь только кручи, да зыбучий перевал,

И в медленных тучах Харбас, Бермамыт, Кинжал. »

— Эй, хозяин, — позвал я негромко. Никто не отозвался. Я присел на корточки и пошарил рукой. Я нащупал ногу в сапоге и дернул, по возможности деликатно. Нога мотнулась у меня под рукой и снова застыла.

— Хозяин! — позвал я, уже понимая, уже догадываясь, что дело — дрянь. Человек в палатке молчал. И вдруг я почувствовал, что у меня стало холодно внутри. Человек не дышал.

Я полез в карман ватника и чиркнул зажигалкой. Ветер колебал синенький огонек, но я разглядел человека целиком. Он лежал навзничь, вытянувшись, бессильно положив ладони рядом с телом, и смотрел в низкий потолок прикрытыми глазами. Лицо у него было разбито, и кровь засохла черными пятнами, и черные пятна засохли на больших широких ладонях. »

Вадим не стал читать дальше. Он только исправил «низкий потолок» на «провисший» и перебросил сразу несколько страниц текста.

«20.08. Ночью грянул ураган. Вдруг погас примус, палатку рвануло, и что-то на меня навалилось. Вырвало два кола. Унесло: стол — на 10 метров, крышку от кастрюли на 20 метров, миску — на 50 метров.

Вот пришло в голову: всякий альтернативный вариант истории содержит больше социальной энтропии, нежели реально осуществившийся. Или другими словами: история развивается таким образом, чтобы социальная энтропия не возрастала. Вторая теорема Клио. (А как же Смутные времена? Чингисханы, Тамерланы, Атиллы? Это — микропространства истории, микрофлюктуации. И вообще, кто знает: если бы Темучина придушил в детстве дифтерит, может быть, появился бы такой его заменитель, который вообще сжег бы полмира. )»

«21.08. Опять один. Сражаюсь с коровами как лев. У всякой убегающей коровы хвост вытянут, а кончик хвоста расслаблен и болтается свободно. Кажется, что корова насмешливо делает тебе ручкой. Должен отметить, что самое страшное на свете животное — корова. (Хантер не прав: он считает, что леопард; какая ерунда!) Я был разгромлен. Противовес срывали дважды, рация не работает. Два раза мне удалось опятить бугая, но в третий раз он зашел с запада, оказавшись внезапно у меня за спиной, и стал в трех шагах. Он рыл копытом землю, уставлял рога и с сипением разевал пасть — видимо, грязно ругался. »

Последняя запись была недельной давности:

«29.08. Сижу один. К ящику прислонена дубина, рядом пирамида булыжников. На психрометре лежит рогатка с запасом зарядов. Жду врага, но враг от жары настолько ошалел, что даже и не нарывается — только чешется остервенело об триангуляционный знак третьего класса. »

Он взял ручку, снова поглядел на Эльбрус, вдохновляясь, и стал писать: «Вот и еще неделя прошла, — писал он. — Неплохая была неделька — жаркая и без дождей с градом. Хотя по утрам иней уже выпадает, и мерзнет нос, высунутый из спальника. Время идет, а записывать совсем не хочется. Сидим на Харбасе, теперь — с Тимофеем. Каждый день одно и то же. Встали, поели горохового супа и — читать-перечитывать старые журналы. И, конечно же, споры обо всем, переходящие на личности. Потом вечер, разжигаем примус, запаливаем свечу и — шахматы, какао и снова споры обо всем, переходящие на личности. Тимофей — странный человек. Командор как-то сказал про него (с задумчивостью в голосе): «Интересно, сколько «с» в слове «Сыщенко»?». »

Источник

Оцените статью
Добавить комментарий

Adblock
detector